Из · дневников · экспедиции...

Посвящается той, которая подарила

самую счастливую осень в моей жизни.

МММетро

Белая поэма красными чернилами

Я сижу в темноте. И она не хуже
в комнате, чем темнота снаружи.

Иосиф Бродский

1

Время заканчивалось там, где начиналось пространство. Пространство переливалось в состояние сонливости и засыпало чем-то теплым на груди. Казалось, что становится тяжелее дышать. После двух лет беззвездной ночи глаза щурились от тусклого света и часто моргали. Привыкнуть трудно к тому, к чему был привязан всю жизнь. Странно, но отвыкнуть невозможно.

– Смотри, вон там мы с тобой… крайние звезды Большой Медведицы…

– …

Пространство встрепенулось, прошуршало складками затухающих листьев и прикинулось молчанием… Мы знаем столько людей, с которыми интересно разговаривать. Но встречались ли нам те, с кем интересно молчать? Молчать и понимать друг друга. Молчать и не чувствовать неловкость. Когда отдаленность не препятствует параллельным мыслям пересекаться и образовывать одну прямую, пренебрегая всеми законами геометрии. Когда присутствие не нуждается в выражении в пространстве и времени. Оно само пространственно и временно… Широко и мимолетно… Разве существует у каждого мгновения синоним?

Подул прохладный северо-западный ветерок. Он принес с собой едва уловимый аромат цветов. Может, розы, тюльпаны, лилии, а может, и ромашки… В одном он был уверен: это ее любимые цветы. Именно в эту ночь, именно в этом саду. Казалось, все имеет смысл. И даже такой пустяк, как жизнь.

Молчание перестало притворяться и поэтому снова превратилось в пространство… Пространство теряло опору и образовывало сгустки темных силуэтов…

– Не думай ни о чем. Все гораздо проще.

– …

Он никогда не видел такие звезды. Впрочем, он никогда не видел звезды. Он также не знал имени своей звезды. Она носила только порядковый номер и три готические буквы: МММ. Как все открытое, но неизведанное, она вызывала интерес и страх. Страх оступиться. Он повторял про себя этот странный, имеющий значение только для одного человека набор символов.

Через пять шагов живая изгородь пододвинется к его ногам. Откуда-то послышался глухой удар упавшего яблока. По небу пробежали редкие волны. Потом огромный черный купол качнулся. Еще раз. Еще… Он поймал такт биения сердца… Небосвод пульсировал все сильнее, приближая холодные звезды к земле. Он знал, что через несколько ударов небо накроет его с головой. Ветер не менял направление, и поэтому не хотелось промокать. «А если оно не жидкое? Значит, я зря беспокоюсь?» Осталось четыре удара. Уже можно различить самые маленькие тусклые звездочки. Осталось три удара. Трудно определить их температуру. Они обжигают холодом. Осталось два удара. Увы, управлять своим сердцебиением он не мог. Остался один удар… Небо опустилось так низко, что можно было протянуть руку и потрогать его поверхность. Он только смотрел, как, немного отпрянув, на него накатилось что-то необъяснимое и необъятное. Тонкая невидимая граница прошла сквозь его тело и уже отдалялась в противоположном направлении…

2

Третий день осень пребывала в запое. На деревянной скамье в старом парке она пила красное вино с бездомными листьями и водку с упавшим дождем. А потом гуляла ночами по улицам, выпуская сиреневый дым. Погода производила интервенцию в настроение. Она захватывала все больше и больше жизненного пространства. Ничто внутри не сопротивлялось. Оно хотело раствориться в погоде, получить свою роль в этой безумной трагикомедии. А после, наигравшись, ждать весны. Дождь обволакивал все движущееся и недвижущееся водяным одеялом. Оно скрывало цвета и улыбки, подавляя любые попытки отказаться от эпитета «осенний». Сопротивляться холоду было бесполезно. Но первые капли, стекающие с волос за воротник, всегда вызывали возмущение. Что несколько капель, когда через минуту вода будет повсюду?.. Еще можно было услышать на улице приглушенный вопль униженной гитары. Но горла уже душили шарфы.

Его звали Художник. Хотя полное имя было Художник В Черном Плаще. Он не любил черный цвет, напоминавший о трауре. Траур ассоциировался с похоронами, а похороны – с гробами. Он не любил гробы. В них неудобно и тесно, зимой холодно, а летом душно. А еще дождь всегда фальшивил, стуча по крышкам пустых гробов. Это очень грустная мелодия.

Реальность походила на черно-белое кино. Серые стены, серые лужи, серое небо, серые люди, серые глаза – все мешалось, терялось и обретало направленность, противоположную дорожному движению. Художник брел в этой вязкой массе, останавливаясь лишь на светофорах. Звуки давно перестали его интересовать. Он слышал только свои мысли, хотя и с помехами. Художник существовал между тремя потоками света: справа – фары машин, слева – витрины магазинчиков, сверху – фонари. Но тут, в самом странном из них, он не встречал ни одной искорки, ни одной случайно зажженной спички, ни одного радостного лица. Скучные и понимающие, забавные и убогие, заботливые и надменные, снисходительные и расстроенные, но не радостные…

«Оно, подобно дождевому червю, тихо выползает при первых раскатах грома. Оно цепляется всеми своими лапами за шершавые плиты и колючую траву. Оно жадно вдыхает воздух, наполняя легкие запахами наступающего вечера. И если кто увидит, не станет прятаться. Ему нечего скрывать от внешнего создания. Оно никогда не прячется, даже если опасность угрожает пребыванию. Под белым пушистым пухом скрываются острые зубы и когти. Но ему лень нападать первым. Умно и расчетливо, но в то же время небрежно и неаккуратно в своих действиях. И никогда не накладывает швы… Ветер и влажность нравятся ему. Оно оглядывается и затягивает незатейливую мелодию из трех нот: «МММ…» Оно засыпает на томике Бродского под песни Шевчука… Его можно ненавидеть, игнорировать или любить. Но его нельзя не жалеть. Ведь оно чувство. Чувство…»

Художник проходил мимо девятого по счету газетного киоска. Это слегка раздражало… Много лет назад он представлял свое будущее в виде трех образов: мокрый асфальт, сигаретный дым и свобода. Сегодня он получил все сразу, за один вечер, проведенный без зонта. Художник не знал, радоваться ли ему. То, что доставляло столько боли, уходило в никуда. Но вместе с ним исчезало и что-то родное – частичка души. Теперь одиночество сделалось необходимостью. Оно потеряло свой первоначальный смысл. Художник был не один. Он был наедине с самим собой…

А в это время карманные часы били одиннадцать. И осень допивала свою последнюю бутылку…

3

Приняв неестественную позу, Художник повис на ледяной перекладине. Вакуум ограждал от любых запахов, звуков, дуновений. Он настраивал на созерцание одной точки, раздувшейся до размеров вселенной. Только над ухом мерно жужжал мотор. Если перестать дышать, можно было почувствовать свою невесомость в обществе. Нельзя придумать скучнее и ничтожнее роли! До тех пор, пока железный голос не сориентирует тебя в этом выдуманном кем-то мире, ты никто… или ничто… Контрасты света внутри и снаружи будили и без того больное воображение. Какие-то силы беспорядочно лупили по оболочке вакуума. Они настойчиво пытались найти хоть самую маленькую щель, но в судороге отступали, оставляя на окнах капли ветра. Этими каплями лечат отрешенность от жизни… Движение замедлилось и прекратилось. Стеклянные стенки аквариума разомкнулись, выливая на черные камни, на взмокший воздух, на скорбный свет все то, что так недолго держали…

Когда ветер надежд дует в спину, ты смотришь на мир сквозь локоны волос. Поэтому Художник чаще изображал то, что чувствовал, а не то, что видел… Тот же ветер неожиданно вынес его ко входу в метро. Немного постояв на краю пропасти, как будто раздумывая о случившемся, Художник сделал первый шаг. Гранитные ступени, соприкоснувшись с промерзшей резиной, напомнили о своем присутствии смущенным стуком. Он раздражал тишину на протяжении всей лестницы. Ступенька за ступенькой, шаг за шагом Художник углублялся в землю, и не было ничего, что причиняло заботу и беспокойство. Оно оставалось там, наверху. Бледное освещение сковывало глаза. От мраморных кандалов казалось, что здесь невозможно встретить ни одну душу. Живую?.. Десятки метров начищенных до зеркального блеска плоскостей… Тысячи сантиметров дезинфицированных чувств… И музыка. Она разбивала всю симметрию…

«Бетховен? Но почему Бетховен?» Художника не волновало, откуда взялась музыка. Его куда более беспокоил выбор невидимого маэстро. Такое ощущение, как будто кто-то вдруг узнал о самом сокровенном. И ты не понимаешь, как себя вести. Может, все просто показалось? И ты стараешься еще раз заглянуть в эти спокойные глаза, чтобы найти ответы…

Бетховен… Бал был в разгаре. Среди каменных колонн, под хрусталем люстр кружились пары. Печальные мундиры с эполетами и заболевшие платья с бантами, осушенный смех и пустое порхание, беззаботность ночи и гнев полнолуния… И неприкрытое безумие, как будто кому-то не хватило желтой краски на стены… Опрокинутые бокалы расплылись на звенящем полу. Колокола устали молиться… Два поезда уносили толпу дальше, на север и на юг…

А он все еще стоял на осиротевшей платформе и помогал музыке перебороть страх. «Ты кто?» – спросил Художник. «Что ты можешь предложить вечности?» Художник  сунул руку в карман пальто, адекватность хлопнула дверью, там лежал только сломанный карандаш. «Тогда поиграем в одну игру?» Он шагнул за край платформы, туда, где время течет быстрее, но ожидание все несноснее. «У тебя есть две минуты до прибытия следующего поезда. Ты хотел что-то спросить?» – «Кто ты?» – ворох пестрых птиц взлетел в голове Художника, но он взглянул на ту, которую держал в руках. «Я Маэстро». – «Что ты здесь делаешь?» – «Играю Бетховена. Неужели, не видно?» Художник не понимал, чего от него хочет этот сумасшедший. Он старался порыться в стопках мыслей, но время уже переходило точку кипения. «Зачем я здесь?» – «Ты ведь давно это решил. Просто не хочешь признаться себе». Желтоватый отблеск лег на лицо Маэстро. Все сильнее шумел конец. «Где я?» – «Ты в МММ…» Не было ни удара, ни крика. Или их заглушил стук колес проносящегося поезда…

Художник открыл глаза. Сизый дымок сочился из немого тоннеля. В его дыхании чернели контуры изгнившей лодки. Осторожно, чтобы не набрать воды, Художник перешагнул неровный борт. Он не думал – он знал, что на дне, завернутый в белый шелк, лежит отчаявшийся наставник, тот, кто любил играть Бетховена… Вскоре тьма обняла их обоих. Сначала нежно, но потом ее руки сжались чугунными тисками…

4

Заблудившаяся лампочка освещала грубый коридор. Это не был свет в конце тоннеля – всего лишь кусок стекла и вольфрама. Он существовал тут, он никогда не встречал себе подобных, он был частью этих душных переходов. Он скучал, ожидая путников, которые приходили из темноты и возвращались туда же, впитав в себя лучи падающей звезды.

«Теперь ты понял, зачем ты здесь? Посмотри перед собой. Что ты видишь? Ничего… Оглянись. Ну? Ничего… Чертов коридор пуст. В нем даже сквозняков не бывает. Луч еще никогда не имел столь совершенного воплощения. У него нет начала, но есть конец… Движение балансирует на грани с отчаянием. Ты стачиваешь ногти, ползя на ощупь по стенам… По идеальной прямой… Но ты не помнишь, в какой стороне и как далеко находится выход. Ты можешь столетиями идти в бесконечность или повернуть обратно за пять шагов до него… Хочешь ощутить вечность? Но тогда ты никогда не узнаешь, что там, потому что ты будешь здесь… Это предел искания, и выбор невелик. Если, конечно же, ты не знаешь направление. Ведь ты не знаешь? А?..

Нет. Это не твой путь. Ты свободен… Тогда… я брел вдоль призрачного забора с колючей проволокой. Туман или ядовитый газ заволакивал рассудок. А снег опускался из лиловой высоты, находя свое последнее пристанище в электрических поцелуях железа. Я вел пальцами по дрожащей сетке. По ту сторону тоже находились люди, дома, машины. Но я не мог найти ответ на один глупый вопрос: кого же все-таки отгораживает эта проволока? Меня от них или их от меня? Она могла стать как защитником, так и угнетателем. Всего лишь несколько слов, и я потерял бы все. Всего лишь несколько слов, и я бы вознесся над обыденностью… Сумерки медленно таят, превращаясь в ночь. Так приходит пора зажигать в доме свечи… Внутри или снаружи… И я решил… Ты свободен. А это не твой путь. Ты можешь уйти отсюда, когда только захочешь. Захочешь понять свое местоположение в теряющемся мире…

Раскрой глаза! Уйди от условностей пейзажа! Клади шире мазки, как удары! Рви целину бумаги на миллионы мелких кусочков! За кирпичной стеной – стена, у тебя в голове – безумие. Безумие иллюзии, и только отсутствие саундтреков к жизни позволит понять реальность происходящего…

Мечта – самая удивительная субстанция. Она порождает Мысль. Мысль образует Мгновение. А Мгновение снова заставляет мечтать. Движение по кругу едва заметно в суете времени. Но слышно легкое поскрипывание бредового колеса. От него сходят с ума. От него живут…»

Искусственное пламя набирало силу. Ему становилось неудобно в тесноте подземелья. Оно заполняло всю видимую реальность, ложась красноватым отблеском на пустынные стены.

«Однажды я видел, как загораются и гаснут фонари. Они медленно накапливают свет и потом незаметно выпускают его на тусклую улицу. Но затухают они быстро. Лишь несколько секунд продолжает биться раскаленное сердце… Мы придумали дважды отмечать восход солнца… Мы перевернули все вверх ногами… Но истина всегда оказывается ближе… в простом отражении блестящих глаз…» – так думал Художник, стоя на краю бетонного города... А закат распылял свои краски на безнадежные проявления окружающей осени…

P.S. Это поэма-состояние, а не поэма-теория. И автор хотел сказать ровно столько, сколько ты понял.

февраль-март 2008